— Водку, что ли, пить любишь?
— Справедливо сказать изволили… Но ныне, будучи просвещен истинным светом и насыщен паче меда словесами моей благодетельницы Мавры Кузьмовны, желаю вступить под ваше высокое покровительство… Ибо не имею я пристанища, где приклонить главу мою, и бос и наг, влачу свое существование где ночь, где день, а более в питейных домах, где, в качестве свидетеля, снискиваю себе малую мзду.
— А как же насчет водки-то, молодец? — спросил купец, — ведь это малодушество, чай, бросить придется?
— Об этом предмете у нас с моей благодетельницей такой уговор был; чтоб быть мне в течение шести недель всем довольну, на ихнем коште, да и в водке б отказу мне не было, потому как, имея в предмете столь великий подвиг, я и в силах своих должен укреплен быть.
— Да ты уж и нынче, кажется, на ногах-то не больно тверд, молодец?
— По милости благодетельницы, точно что горло будто промочил маленько…
— Да заодно и сам уж промок, — прибавила весело Мавра Кузьмовна, — так вот, отцы вы наши, как я об нашем деле радею, каких вам слуг добываю, что из-за рюмки сивухи, а уж не из чего другого, рад жизнь потерять.
— Это точно, что готов по первому повелению… да вот, отцы вы наши, денег бы триста рублей надо…
— Уж и триста! вот мать Магдалина (Мавра Кузьмовна) по двугривенничку выдавать будет.
— Нет уж, честной господин, по двугривенничку обидно будет.