— Веселиться — отчего не веселиться! — отвечал Федор.
— Ну, а как, Федя, против ваших-то балов: наш, поди, никуда, чай, не годится?
— Да, против наших… разумеется… а впрочем, мне ваш больше нравится… проще!
— Ты, Федя, добрый! Приходи ужо, я тебе полтинничек пожертвую… а чай пил?
— Пил-с, благодарим покорно.
— Ты, братец, требуй… знаешь, без церемоний… распорядись сам, коли чего захочется… леденчиков там, икорки, балычку… тебе, братец, отказу не будет…
В начале пятой фигуры в гостиной послышался шум, вскоре затем сменившийся шушуканьем. В дверях залы показался сам его высокородие. Приближался страшный момент, момент, в который следовало делать соло пятой фигуры. Протоколист, завидев его высокородие, решительно отказался выступать вперед и хотел оставить на жертву свою даму. Произошло нечто вроде борьбы, причинившей между танцующими замешательство. Дмитрий Борисыч бросился в самый пыл сражения.
— Ну, полно же, братец, иди! — увещевал он заартачившегося протоколиста, — ведь его высокородие смотрит…
Но протоколист ни с места: и не говорит ни слова, и вперед не идет, словно ноги у него приросли к полу.
— Обробел, ваше высокородие! — восклицает Желваков, перебегая к Алексею Дмитричу, — они у нас непривычны-с… всего пугаются.