— Их все хвалят! — ехидно произносит Анфиса Петровна, переполняясь оцтом и желчью.
— И между тем, представьте, как он страдает! Вы знаете Катерину Дмитриевну? — бедненький!
Анфиса Петровна чуть дышит, чтоб не проронить ни одного слова.
— Ведь вы знаете, entre nous soit dit[35], что муж ее… (Марья Ивановна шепчет что-то на ухо своей собеседнице.) Ну, конечно, мсьё Щедрин, как молодой человек… Это очень понятно! И представьте себе: она, эта холодная, эта бездушная кокетка, предпочла мсьё Щедрину — кого же? — учителя Линкина! Vous savez?.. Mais elle a des instincts, cette femme!!![36]
И, несмотря на все свое сострадание к мсьё Щедрину, Марья Ивановна хохочет, но каким-то таким искусственным, деланным смехом, что даже Анфисе Петровне становится от него жутко.
— Этого всегда должно было ожидать, — отвечает кратко собеседница.
— Я его сегодня спрашиваю, отчего вы, мсьё Щедрин, такой бледненький? А он мне: «Ах, Марья Ивановна, если б вы знали, что в моем сердце происходит!..» Бедненький!
И тот же деланный смех снова коробит Анфису Петровну, которая очень любит россказни Марьи Ивановны, но не может привыкнуть к ее смеху.
— Так вы думаете, что Катерина Дмитриевна?..
— Еще бы! — отвечает Марья Ивановна, и голос ее дрожит и переходит в декламацию, а нос, от душевного волнения, наполняется кровью, независимо от всего лица, как пузырек, стоящий на столе, наполняется красными чернилами, — еще бы! вы знаете, Анфиса Петровна, что я никому не желаю зла — что мне? Я так счастлива в своем семействе! но это уж превосходит всякую меру! Представьте себе…