— Не дело, Марья, говоришь! — заметил второй брат Ивана.
— Ее не переслушаешь! — отозвался третий брат.
Окончания разговора я не дослушал, потому что не мог
долее выносить этого спертого, насыщенного парами разных похлебок воздуха, и вышел в сенцы. Там было совершенно темно. Глухо доносились до меня и голоса ямщиков, суетившихся около повозки, и дребезжащее позвякивание колокольцов, накрепко привязанных к дуге, и еще какие-то смутные звуки, которые непременно услышишь на каждом крестьянском дворе, где хозяин живет мало-мальски запасливо.
— Как же быть-то? — сказал неподалеку от меня милый и чрезвычайно мягкий женский голос.
— Как быть! — повторил, по-видимому, совершенно бессознательно другой голос, который я скоро признал за голос Петруни.
— Скоро, чай, и сряжаться станете? — снова начал женский голос после непродолжительного молчания.
Петруня не промолвил ни слова и только вздохнул.
— Портяночки-то у тебя теплые есть ли? — вновь заговорил женский голос.
— Есть.