— Куда завтра народ гнать прикажете?
— А куда гнать? известно, куда нонче всех гнать велят!.. Нет, Авенирушка, я нонче приказывать не могу… приказывайте лучше вы мне!
Авенирушка неосторожно осклабился; Прасковья Павловна, которая зорко за ним следила, заметила это.
— Ты, кажется, смеяться вздумал? — спросила она его строго, — так я тебе еще докажу, подлец ты этакой, что значит барыню на смех подымать… вон с глаз моих, грубиян!
— Я, сударыня, помилуйте… я ничего… как можно этакому делу смеяться! Этакому делу плакать должно!
Прасковья Павловна несколько смягчилась. «Вот хорошие-то да благонравные все так говорят!» — подумала она.
— Что же насчет барщины изволите приказать? — приставал староста.
— Нет, Авенирушка, хоть я и знаю, что ты добрый, а приказывать не могу!.. Нет моих сил, Авенирушка!
Очевидно, отношения ее с каждым днем становились тяжелее и натянутее. Самые ничтожные затруднения, которые в былые времена Прасковья Павловна разрешала одним взмахом руки, принимали теперь в ее воображении неприступные, чуть не чудовищные формы. Горькие, безотрадные мысли посещали ее голову во время безмолвного сидения у окна.
«Как же теперь я кушанье сама себе готовить буду? — думала она, — я человек неженный…»