— Вам бы только те-те-те да та-та-та! — разливалась она, очень удачно передразнивая Семена Иваныча, — вам бы только сплетни развозить да слухи распускать — вот и досплетничались! Может быть, без ваших сплетней да шушуканьев и не догадался бы никто, и все было бы смирно да ладно!
С этих пор спокойствие ее было окончательно нарушено. Всякое произнесенное при ней слово, улыбка, взгляд, движение руки, даже всякое явление природы — все мгновенно приурочивалось ею к одному и тому же вопросу, который всецело царил над всеми ее помышлениями.
— Мутит, это, мутит все во мне! хоть бы смерть, что ли, поскорей пришла! — жаловалась она беспрестанно, оставаясь наедине с Акулиной.
— Что вы, что вы, сударыня! ведь ишь что выдумали! — урезонивала ее Акулина.
— Да куда же я пойду! ну, говори, дура, куда я денусь-то! — тосковала Прасковья Павловна, — в богадельню меня не возьмут: я не мещанка! в услужение идти — сил моих нету! дрова колоть — так я и топора в руки взять не умею!
— Чтой-то, господи! уж и дрова колоть! — возражала Акулина.
— Нет, ты скажи, куда же я денусь! Ты вот только грубиянничать да отвечать мастерица. Я слово, а она два! я слово, а она десять! А ты вот научи меня, куда мне деваться-то? В скотницы, что ли, по-твоему, идти?.. Так врешь ты, холопка! еще не доросла ты до того, чтоб барыне твоей в скотницах быть!
Наконец пришла и весна. Обновилась ею вся природа, но не обновилась Прасковья Павловна. Таяние снега, журчание воды и постепенное обнажение полей — явления, обыкновенно столь радостные в деревне, — возбуждали в Прасковье Павловне досаду и озлобление, напоминая ей о приближающейся с каждым днем развязке.
— Тай, батюшка, тай! — говорила она, смотря на снег, — авось времечко скорей пролетит.
Прилетели скворцы. В этот год их было как-то особенно много, и мигом наполнились все скворечницы неугомонным и болтливым их населением.