Все берутся за шляпы и намереваются разойтись.
— Господа! господа? — возглашает Загржембович, — как режиссер, я должен вас остановить, потому что не решен еще один важный пункт: кто будет суфлером?
— Мамаса! — говорит младший сынок Дарьи Михайловны, — я хочу быть суфьёем.
— Нет, душечка, ты будешь казачком.
— Я уз бый казачком, я хочу быть суфьёем.
— Ну, полно, душечка, ты будешь шоколад подавать!
— Я, господа, предлагаю выбрать суфлера из учеников гимназии: им часто приходится суфлировать друг другу!
— Великолепная мысль! вы золотой человек, Алоизий Целестиныч.
— L’incident est vidé![18] — восклицает Разбитной.
Все уходят, и Семионович, заранее предвкушая доставшуюся ему роль и искрививши судорожно рот, декламирует на лестнице: «И к горю моего звания, я должен сказать, что я и обижаться не вправе, пока у нас будут взяточники». В швейцарской он уже полон негодования: «Надо крикнуть на всю Россию, — провозглашает он, — что пришла пора, и она действительно пришла, — искоренить зло с корнями», — и вместе с тем делает рукою жест, как будто действительно копается ею в земле.