Но генеральша не могла видеть подмигивания, потому что с ней сделалось дурно. Разумеется, генерал струсил и засуетился около нее; он беспрестанно хлопал ей по ладони и нежным голосом ворковал на ухо:
— Ma chère! я пошутил! Этого не будет! этого никогда не будет! Напротив того, откупа продолжены, а типографии все до одной закрыты!
— А! — слабо вскрикнула Прасковья Петровна.
Признаюсь, я не ожидал, чтоб слово «откуп» заключало в себе такую магическую силу. Конечно, все мы, члены великой отечественной консервативной партии, чувствуем искреннюю преданность к откупщику, но это все-таки не мешает нам сохранять некоторый décorum[182] в выражении чувств наших. Со стороны генеральши подобный поступок мог быть объяснен только силою материнских чувств и деликатностью женских нерв.
— Maman всегда так! Когда papa в первый раз получил известие, что откупщиков всех выгоняют, она по пяти раз в день в обморок падала! — сфискалила мне на ухо Nathalie.
«Какая, однако, милая девушка!» — подумал я.
— Потому что ведь нам нельзя, — продолжала Nathalie, — у papa денег не будет, если откупщиков выгонят.
«Ну, деньги-то у papa, пожалуй, и теперь есть!» — подумал я.
Между тем генеральша оправилась совершенно; она уж шутила и даже пребольно выдрала генерала за ухо за его неуместную выходку.
— И вам бы то же следовало сделать, — сказала она, обращаясь ко мне, — да так уж и быть, на этот раз я снисходительна.