— В подпитии, конечно-с? — робко заметил Потанчиков.
Но хозяйка положительно заверила, что барин целые сутки маковой росинки в рот не брал и умирает без всякой аллегории. Потанчиков уже хотел удалиться, как из соседней комнаты послышался дребезжащий голос самого Гегемониева, призывавший хозяйку.
— Пожалуйте! — сказала она, возвращаясь чрез минуту к Потанчикову.
— Больны, Зиновей Захарыч? — спросил Потанчиков, садясь у изголовья Гегемониева.
— Да… перепустил, видно… на именинах третьего дня у Разумника Семеныча был… ну, и поплясал тоже…
— Это пройдет, Зиновей Захарыч; от радости худо не бывает-с.
— Да, в наше время, это точно, что люди от веселья не хварывали, а нынче, брат, и радость-то словно не на пользу; везде ровно те́мнеть какая обстоит… Ты зачем?
— А вот-с, становым на всю жизнь осчастливили… желательно было бы от вас позаимствоваться-с…
— Спасибо. Спасибо тебе, что меня, старика, вспомнил. Это точно, что я напутствовать могу, потому я произошел… я много, брат, в жизни произошел! Плохо вот только мне; даже словно душит в груди… однако ничего, попробую…
— Вертоград этот, — начал Гегемониев, по временам прерывая рассказ свой удушливым кашлем, — вертоград, о котором мы будем беседовать, весьма необыкновенный. В самое короткое время, с небольшим в каких-нибудь сто лет, разросся*, приумножился и изукрасился он преестественно.