— Это точно, что непривышные!

— У меня вон воронко́: привык на пристяжке ходить, ну, и сам бес его теперича в оглобли не втащит… Так-то!

— Оно пожалуй, что втащить можно! — говорит Терентий Силыч, задумчиво улыбаясь.

— Оно конечно, коли захочу втащить, отчего не втащить! — соглашается Сила Терентьич.

— Можно втащить! — положительно утверждает собеседник.

— Отчего не втащить! Втащим!

— Да ведь отцы-то наши… пойми, друг!

— Это точно, что отцы наши во какие были!

— Кряжистые были!

И затем в продолжение целых часов разговор развивался на ту же тему и наконец доходил до такого умоисступления, что кроме «ах ты господи!» да «во какие!» ничего и разобрать было нельзя. Глуповцы именовали подобные беседы совещаниями, а некоторые из них, прислушавшись к речам Силы Терентьича и Терентья Силыча, называли их даже бунтовскими* и, подмигивая друг другу, приговаривали: «А? каково? каково катают наши-то! Вот бы кого министром сделать — Силу Терентьича… да!»