— И мы отлично покутим!
— Тебе бы только кутить!.. нет, я желаю ехать за границу, я хочу видеть порядочное общество!
— Ну, а я останусь управлять вашим имением… ах, Мери, какую я тройку себе заведу!
Но все эти расчеты разбились о бесхарактерность Яшеньки, которая, в этом случае, послужила ему лучше, нежели самая закаленная твердость. Однажды, идя по аллеям маленького сада Табуркиных, он не без волнения заметил, что за плетнем, отделявшим сад от поля, движется нечто подозрительное: не то робкий любовник, не то вор, выжидающий только удобной минуты, чтобы перелезть через плетень и наворовать в саду яблоков, которые в ту пору были в самой поре их зрелости.
— Яков Федорыч! — послышался из-за плетня робкий голос, как только Яшенька поравнялся с тем местом, где мелькала подозрительная тень.
Яшенька не мог больше сомневаться: то был голос Федьки.
— Что ты, что ты! — сказал он, серьезно струсив, — ступай прочь! ступай прочь!
— Маменька приказала вам кланяться! — продолжал Федька, — они приказали доложить вам, что очень больны: доложи, мол, Якову Федорычу, что я, мол, очень больна, и приказали подать вам письмецо-с…
Тщательно сложенная бумажка просунулась в эту минуту через плетень. Яшенька схватил ее с какою-то лихорадочною жадностью и всем телом вздрогнул.
— Что прикажете сказать маменьке? — послышался за ним голос Федьки.