Прокофий Иваныч. Да еще что говорит! «Я, говорит, и жену-то у тебя отниму, потому что ты старик, и жить-то с пей не можешь как следственно!» Мавра Григорьевна! слышишь?
Мавра Григорьевна (потупляя глаза). Так неужто ж вы против таких его гнусных слов смолчали, Прокофий Иваныч?
Прокофий Иваныч. Как смолчать? зачем молчать? тоже поговорил! У меня, говорю, и без тебя в дому приказчик молодой найдется! (Смеется насильственно, обращаясь к теще, жене и Велегласному.) Анафемы, ч-черти вы этакие! Вы меня на эту линию-то поставили!
Мавра Григорьевна (обижаясь). Вы, стало быть, обидеть меня хотите, Прокофий Иваныч?
Василиса Парфентьевна. Что ж, на наругательство, что ли, тебе Мавруша-то досталась?
Велегласный. Вспомни, Прокофий Иваныч, что в Писании о праздном-то слове сказано!
Прокофий Иваныч (присмирев и махнув рукой). Какой уж я наругатель! нешто такие бывают наругатели! Ты меня прости, Мавра Григорьевна: я уж и от бога-то словно забыт! Господи! в родительском доме на золоте едят, а у меня и товару-то всего в лавке на тысячу целковых не наберется! Запил бы вот, да грех, говорят!
Велегласный. Грех, сударь… Вот от гроздия виноградного можно! (Пьет.)
Василиса Парфентьевна. Да удумай ты что-нибудь насчет денег-то, Никола Осипыч!
Велегласный. Хитрое это, сударыня, дело! Надобно об нем на досуге поразмыслить.