Последовала минута молчания; оба тяжело и порывисто дышали, а он даже чуть-чуть сопел. Она первая прервала томительное безмолвие.
— Ведь ты поди для лакомства? — сказала она чуть слышно.
Он замычал.
— Ежели для одного лакомства будешь любить, — продолжала она, — и в том я вам запрещаю! Извольте без труда оставить!
Он замычал вторично.
— И что ты во мне, в бабе, лестного для себя нашел! — вдруг вскрикнула она, простирая руки.
Она сама не знала, за что он ее полюбил.
— За что ты меня любишь! — говорила она ему, — что ты во мне, бабе, лестного для себя нашел? Ни я по-французскому, ни я принять, ни поговорить! Вот разве тело у меня белое…
— За тело-с и за простоту-с, — отвечал он, спеша успокоить ее сомнения.
И точно: простоты она была необыкновенной. Даже квартальным — и тем жаловалась: