— Если б я получал плату построчно, хотя бы наравне с составителями газетных entrefilets[140] — это было бы, действительно, недурно; но в том-то и дело, monseigneur, что я получаю мою плату поштучно.
— Но, вероятно, к рождеству или к пасхе являются на выручку какие-нибудь остаточки?
— Никак нет, monseigneur. Всеми остаточками безраздельно пользуются monseigneur Maupas и всемилостивейший мой повелитель и император Наполеон III. Единственным подспорьем к объясненному выше содержанию служит особенная сумма, назначаемая на случай увечий и смертного боя, очень нередких в том положении, в котором я нахожусь. Второго декабря я буквально представлял собою сочащуюся кровью массу мяса, так что в один этот день заработал более тысячи франков!
— Тысячу франков… mais c’est très joli![141]
— Но у меня есть престарелая мать, monseigneur! y меня есть девица-сестра, которую я тщетно стараюсь пристроить!
— Oh! quant à cela…[142] черт их подери!
Это восклицание было очень знаменательно и должно бы предостеречь меня. Но провидению угодно было потемнить мой рассудок, вероятно, для того, чтобы не помешать мне испить до дна чашу уготованных мне истязаний, орудием которых явился этот ужасный человек.
— Ну-с, a теперь скажите мне, случалось ли вам когда-нибудь, — по обязанностям службы, s’entend[143], — распечатывать чужие письма? — продолжал он после минутного перерыва, последовавшего за его восклицанием.
— Очень часто, excellence![144]
— Поймите мою мысль. Прежде, когда письма запечатывались простым сургучом, когда конверты не заклеивались по швам — это, конечно, было легко. Достаточно было тоненькой деревянной спички, чтоб навертеть на нее письмо и вынуть его из конверта. Но теперь, когда конверт представляет массу, почти непроницаемую… каким образом поступить? Я неоднократно пробовал употреблять в дело слюну, но, признаюсь, усилия мои ни разу не были увенчаны успехом. Получатели писем догадывались и роптали.