— Точно так-с.
— Ну да!
У полициймейстера сперло в зобу дыхание от радости. Он прежде всего был человек доброжелательный и не мог не болеть сердцем при виде каких бы то ни было междоусобий и неустройств. Поэтому он немедленно от помпадура поскакал к Надежде Петровне и застал ее сидящею в унынии перед портретом старого помпадура. У ног ее ползал Бламанжѐ.
— Где-то ты теперь, глупушка! Нашалил — и уехал! — рассуждала она сама с собою.
Однако, когда в передней послышалось звяканье полициймейстерской сабли, она не могла не вздрогнуть. Так вздрагивает старый боевой конь, заслышав призывной звук трубы. Надо сказать, впрочем, что к Надежде Петровне всякий и во всякое время мог входить без доклада и требовать себе водки и закусить.
— Принеси ты мне, Семен, этой рыбки — знаешь? — командовал полициймейстер в передней. — А вы, Надежда Петровна, все еще в слезах! Матушка! голубушка! да что ж это такое? — продолжал он, входя в комнату, — ну, поплакали! ну и будет! глазки-то, глазки-то зачем же портить!
— Да-с, вот не могу убедить! — вступился Бламанжѐ.
— До тех пор, покуда… — сказала Надежда Петровна, и голос ее оборвался.
— Ну да, есть резон! а вы бы, сударыня, и об нас, грешных, тоже подумали!
— Что ж я могу сделать! теперь моя роль… Надежда Петровна поникла головой.