IV
На другой день объявился спектакль. Спектакль и спектакль. Всю неделю только и разговору. Барышни наши, которые раньше нюнями ходили да босыми, стали теперь быстрые, — словно часики в них какие-то затикали. И румянец на щеках алый, и в разговоре какое-то такое серебро как в реке переливчатое, говорковое. И слова стали говорить такие стыдные — в роде «пажалуйста», а то еще «воображаю». Раньше в нашем городе такое слово сказать — на век засмеют и проходу давать не будут, а тут такое…
Лошадь у нас была. Так завсегда кобыленкой звали. Придут бывало:
— Теть Лиза, а теть Лиза, кобыленки бы нам — навоз бы на огород, а?!
А теперь вдруг — «лашадка». Я так и боюсь — ну, кто услышит! Засмеют.
А вчера Грунька соседская Дуняшке выговаривает:
— Полудурок ты эдакая, бежишь босая — так мне из-за тебя непри-лич-но и сделалось!
А все Пашка!
Вот какой человек Пашка. Все помутил.