Вот люблю с постным маслом. Я и в Пасху отрезал раз ломоть во всю краюху, да с постным маслом — и гулять пошел. Засмеяли. Я помню, тогда сюда же в малинник и спрятался, да там и доел.
Достаю хлеб. Запашистый такой, с прихрустом. А у тетки опять Панафида сидела Сначала-то мне плевать на нее было, а разговор слышу про то же, про что и мы знаем: что разносить будут.
По-Панифидиному выходит, что это студентов дело. Врет или нет, а только, говорит, это все против нашего даря, враги-мол разные ему покою не дают.
— Как с макакой-то, с япошкой, воевали, так хотел царь наш макаку-то, дуй его горой, победить, — так, веришь ли, матушка, все Европы поднялись…
Не слушал я дальше, а только, уж когда она с теткой прощалась, думаю: чего Панафида скулит? Со страху, что-ли?
А она тетке жалуется:
— Забыла, говорит, когда именинница… Какой грех! Какой грех! И за каким мне святым стоять, — и не знаю. Все Панафида, да Панафида… А Митрий Михайлов на смех: как, говорит, тебя, тетка, зовут? Какая же ты Панафида? Такой и святой-то, говорит, в святцах нет! Ты, говорит, выходит, по-настоящему басурманка, дуйте те горой! Вот грех, вот грех. Все Панафида, да Панафида… То ли под Егорья именинница я, то ли после Ильи. И как мне святую свою найти: великомученица она пли кто? И за какой мне святой стоять, как разносить-то все будут!..
Спятила, думаю, со страху Панфида. Да и тетка, вижу, все ахает, да все:
— Господи с нами буди. Господи с нами буди.
А ушла Панафида, тетка-то походила, да и говорит вдруг: