А необыкновенный дяденька все идет.
— Да куды же он в крапиву-то!
И мне так обидно за наш город и за то, что он тут кончается и кончается так скверно — такими что ни на есть гнилыми домишками.
А ему хоть бы что: идет и идет. Нас мальчишек за ним штук двадцать. Посмотрел я на улицу — гляжу, высыпало: где тетка — руки под передником, где вся калитка забита головами. Таращатся. Укулины Федоровны собачонка залаяла было, так та на нее мигом цыкнула:
— Уймись, оголтелая. Я те ужо!
Так улица и застыла, разинув рот. А дяденька шел и точно швырял вокруг себя искры.
Дошел он до самой последней избушки, самой развалившейся, самой черной, Палагеи Пяткиной избушки. Дальше уже крапива.
Все мы так и замерли… Ну, думаем, куда? куда?
А он, как ни в чем не бывало, возьми да и поверни к этой самой Палагеи Пяткиной избушке. И через канаву перемахнул, словно он каждый день ее перепрыгивал.
Бареточка только покривилась тут как-то, и подумалось мне, что как-то неладно покривилась.