— Иван Гарасимыч, да не тронь ты его, чего он тебе!
— Разойдись! Приказ есть всех забирать подозрительных.
— Иван Гарасимыч, смилуйся, плюнь ты на него. Какой он подозрительный! Ведь он Пашка, Палагеин Пашка!
Городовой задумался, вроде как сдаваться начал, да увидел вдруг — Пашкин цилиндр по мостовой катится. Как рассвирепеет, да как на него набросится, — словно он самый-то как раз и есть подозрительный, — как по нем топнет! Так и смялся цилиндр в лепешку, затрещал как корзинка. Лучинки из него повылезли во все стороны. Он и раньше сломанный был, да видно, Пашка из нутра его лучинками подпирал, чтобы не садился. А Герасимыч еще больше рассвирепел, да шашкой его как полыснет, так и забарахтался, словно курица, и щепки перышками разлетелись.
Потом — на Пашку. Ну, думаем, не быть ему живым, а он его плашмя шашкой как вытянет!
— Пшол домой, собачий сын, пшол!..
Пашка глазам не верит. Морда очумелая. Поднялся — и домой скорей без оглядки. А городовой утихомирился, как шляпу-то Пашкину победил. Сел на извозчика и велел ехать.
Так и погибла Пашкина шляпа.
XX
Вот какое стало твориться. Не могло так долго быть. Конец должен быть. А какой — не знаю. Вспомнил я, что разносить ведь должны. Да нет. Не будут, пожалуй, разносить.