Я тогда как раз полтинник у тетки украл. И не видел, как брал. Не видать было — круги какие-то прыгали. Вокруг все было видно — и окно и дверь, и часы тикали, а руку свою, как брал, — не видел.
Чувствую только, что в руке полтинник. Скорей бежать. Шумит во мне что-то.
А я одно думаю: отдам, отдам тетке полтинник, рубль отдам. Булки не буду покупать на большой перемене. Накоплю денег — отдам.
На двор выбежал. Тихо на дворе, а, у меня гром в груди. Клен осенний, золотой насквозь в солнце, лапками тихо-тихо покачивает. Страшно даже, что он такой тихий. А в груди гром. Нельзя было грому и солнышку вечернему ясному вместе жить, и оттого бежать хотелось. Хоть Леньку бы найти где!
Не знал я, что тут случится такое, что и гром мой и все куда-то провалится, и такая буря будет, какой в жизни не видывал.
Бегу я к калитке, на улицу чтобы выбежать, одной ногой уж на подворотню вступил, — вдруг дяденька какой-то прямо передо мной, точно из земли, как явится. Самую чуточку задержался, да как схватит меня под мышки. Руки у него большие, теплые, а сам красный такой да рыжий. Лицо большое-большое.
Вижу: лечу я назад во двор. Дяденька меня несет, как перышко. Отнес в сторонку. Поставил. Обернулся только.
— Не выдавай, малец!
И к бане.
А за ним — другой, черненький, — тоже к бане.