Он придумал завязать в уголок белого платка тот боб, который он выиграл накануне в пироге, и привязать этот платок к раме Жанетиного окна, чтобы показать ей, что он выбрал бы ее своей королевой, если бы только она показалась за ужином.
«Боб — ведь это пустячная вещь, — говорил он себе, — это маленький знак вежливости и дружбы, и этим я как бы извинился перед нею за то, что не сумел как следует с нею попрощаться».
Но он услышал в себе как бы голос, который отсоветовал ему делать этот дар и твердил ему, что мужчина не должен поступать подобно тем молодым девушкам, которые хотят, чтобы их любили, думали о них и сожалели, когда они сами и не думают отвечать этим чувством.
«Нет, нет, — оказал он себе, кладя этот залог дружеского расположения обратно в карман и ускоряя свой шаг, — нужно твердо знать, чего хочешь, и дать о себе забыть, когда решаешь сам позабыть».
И после этого он пошел очень быстро; он не был еще на расстоянии и двух выстрелов от мельницы Жана Верто, как уже видел перед собою Мадлену, и ему казалось, что он слышит слабенький голос, который зовет его на помощь. И эта мечта вела его за собой, и он думал, что видит уже большую рябину, источник, луг Бланшэ, шлюзы, маленький мост и Жани, бегущего к нему навстречу; а от Жанеты Верто не оставалось ничего, что бы удерживало его за блузу и мешало бежать.
Он шел так скоро, что не чувствовал стужи и не подумал ни поесть, ни попить, ни передохнуть, пока не покинул большой дороги и, свернув в сторону Пресля, не достиг Плессийского креста.
Когда он очутился там, он стал на колени и поцеловал дерево креста с чувством истинного христианина, который встречает вновь своего хорошего знакомого. Затем он стал спускаться с откоса, имеющего вид дороги, но широкого, как поле; место это — одно из самых красивых на свете — и по своему прекрасному виду, и по вольному воздуху, и по открытому небу; но крутизна здесь такая, что, когда бывает лед, можно мчаться с большой быстротой даже в самой тяжелой телеге и очутиться внезапно внизу — в реке, которая никогда не предупреждает.
Франсуа, который не доверял этому месту, несколько раз снимал свои сабо и, ни разу не кувырнувшись, подошел к мостику. Он оставил Монтипурэ с левой стороны и приветствовал большую старую колокольню, этого всеобщего друга, который первым показывается всем возвращающимся в эти края и выводит их из затруднения, если они сбились с дороги.
Что касается дорог, я не желаю им зла, такие они веселые, зеленеющие и приветливые в жаркую погоду, есть и такие, где можно и не получить солнечного удара. Но эти-то как раз и есть самые предательские, они могут вести вас в Рим, когда вы думаете итти в Анжибо. По счастью, славная колокольня из Монтипурэ не скупится себя показывать, и нет ни одного просвета между деревьев, где бы ни появилась верхушка ее блестящей шапки, чтобы сказать вам, поворачиваете ли вы к северу или к северо-западу.
Но подкидышу не нужно было никакого маяка, чтобы ему указывать путь. Он так хорошо знал все боковые дорожки и тупички, все лошадиные и охотничьи тропы и тропки, вплоть до лазеек через живые изгороди, что даже глубокою ночью он отыскал бы кратчайший путь по земле, как голубь отыскивает его по небу.