— Нет, ни единым словом! Это очень странно.
— Напротив, это совершенно естественно. Притворство неведомо Вальведру. Он просто все забыл. Не будем больше думать об этом, и поговорим о счастии быть друг подле друга.
Она протягивала мне руку, но я не успел прижать ее к губам. Ее дети возвращались с прогулки и влетели как ураган в дом, а потом и в гостиную.
Старший был красив как отец и поразительно походил на него. Паолино напоминал Алиду, но в карикатуре — он был некрасив. Я вспомнил, что Обернэ говорил мне о заметном предпочтении, оказываемом г-жей де-Вальведр Эдмонду, и принялся невольно подсматривать ее первые ласки к обоим детям. Старшего она покрыла нежными поцелуями и представила мне его, спрашивая меня, нахожу ли я его красивым. Затем она едва прикоснулась губами к щекам другого и добавила:
— А что касается этого, он некрасив, я это знаю.
Бедный ребенок засмеялся и, сжимая голову матери в обеих руках, сказал:
— Все равно, поцелуй свою обезьяну!
Она поцеловала его, журя за резкие манеры. Он ушиб ее щеки своими поцелуями, к которым примешивалось, кроме излияния, некоторая доза лукавства и мести.
Не знаю сам, почему эта маленькая сценка произвела на меня тяжелое впечатление. Дети принялись играть. Алида спросила меня, о чем я думаю, глядя на нее с таким мрачным видом. И так как я не отвечал, она прибавила, совсем понижая голос:
— Не ревнуете ли вы меня к ним? Это было бы жестоко. Мне необходимо ваше утешение, ибо я скоро буду разлучена с ними обоими, если только не поселюсь окончательно в этой противной Женеве. Да еще я даже не уверена, соблаговолят ли мне это разрешить.