— Так, разные учености. Они не поверили.
Поезд идет. В совхозах горели длинные прямые ряды электрических фонарей. Возле окна проходили улицы новых степных центров. Можно было крикнуть прохожим: «здравствуйте» или «до свидания». Затем прошли Рязань. Приближались к Москве.
Наши герои лежали на полках, толпились у окон с решетками, курили табак, сплевывали и запевали.
Кто-то сказал: «Мороз».
Кто-то запел: «Рука твоя не видна».
Глядя на этих людей в бухарских халатах, чалмах, горских бешметах, пиджаках и длинных рубахах, трудно было угадать, который из них будущий бригадир-рекордист, а который злостный отказчик.
Наконец Москва. Стояли на запасном пути вокзала.
В приоткрытые двери вагона врывался гул и отблеск огромного города. Стекла были багровыми от огней. Пожилой туркмен, конокрад, слез с полки и, охая, подошел к свету.
— Москва, — недоверчиво зашумел он. Толпились и смотрели.
Только воры-специалисты оставались равнодушными. Их лица были неподвижны, их железные руки лежали на животах. Они уже не раз заезжали в столицу, орудуя с полным набором инструментов, в мягких вагонах курьерских поездов Курской железной дороги.