Их было много таких, как он, бывших кулаков.
Эти места увидел он впервые в жизни и ужаснулся. Они показались ему суровыми и страшными.
Впереди десять лет, срок немыслимый для воображения.
«Вот я и на каторге», подумал он.
Однако в лесу топилась обыкновенная, рубленая баня. Набухшая дверь визжала на блоке и хлопала мягко, почти бесшумно, как ватная.
Из трубы валил дым, из двери — пар.
Охваченная дымом и паром, ладно обледеневшая, вся в сосульках и в инее, баня мягко, зеркально отражала розовую вечернюю зарю.
Меж высоких карельских сосен, на сорокаградусном морозе, сушилось множество выстиранного белья.
Три женщины в ватных стеганых мужских кацавейках и белоснежных платках проворно сдирали с веревок залубеневшие рубахи и бросали в снег. Рубахи не падали. Они стояли, расставив рукава, как гипсовые.
Из саней выгружали обмундирование — кацавейки, штаны, варежки, боты, валенки.