— Ваше личное дело, — равнодушно ответил Берман и поднялся в вагон.
За окном пошел, набирая скорость, густой, весь в снегу, лес.
В лагере Берман угадал и таких, которые работали хорошо и получали вдоволь хлеба, но глаза их были голодны и втянуты внутрь. То были люди, думающие о родных местах. Они сушили сухари и прятали их под матрац.
Среди них было много кулаков. Чаще всего с ними это бывало весной или поздним летом, под урожай. Им казалось, что, стоит им вдруг появиться в родных местах, — никто не посмеет запахать их поле или сгрести в колхозный амбар скошенную пшеницу. Они забыли, что и засевали уже не они.
«Все равно это мое добро, — думал каждый. — Мне еще Иван Касименко, почитай, третий год должен».
Они лежали на нарах, каждый лицом к спине другого, и подсчитывали. Дерюга, Колыбель, Шепет, Дуля, Власов Никита — припоминали они.
На круг выходило, что им должен почти что весь колхоз.
«Хвост у них возьмешь! Не отдадут, сукины дети».
Возвращался какой-нибудь беглец. В темноте, схватив за рукав, его отводили украдкой в сторону.
— Ну, что там? — не скрывая жалкой надежды, спрашивали его.