– А вы долго ли еще здесь пробудете? – спросил Гоголь, обратившись, на пути к двери, ко мне.
– Еще с неделю, – ответил я, провожая его с Бодянским и И. С. Аксаковым.
– Вы, по словам Осипа Максимовича, перевели драму Шекспира «Цимбелин». Кто вам указал на эту вещь?
– Плетнев.
– Узнаю его… «Цимбелин» был любимою драмой Пушкина; он ставил его выше «Ромео и Юлии».
Гоголь уехал.
– Вот и ваш певец! Это он причиной! – напустились дамы на Бодянского. – Второй раз не сдержал слова.
Бодянский не оправдывал земляка.
– Действительно, из рук вон, даже вовсе грубо и неприлично! – сказал он с сердцем. – То я винил Щепкина и его вареники; а тут, вижу, нечто иное, – затесался, вероятно, в какую-нибудь невозможную компанию… Я же ему задам!..
На другой день после этого вечера тогдашний сотрудник «Москвитянина» Н. В. Берг пригласил меня, от имени С. П. Шевырева, на вечер к последнему. Здесь зашла опять речь о Гоголе, и Шевырев сообщил, что Гоголь, оставшись на-днях недоволен игрою некоторых московских актеров в «Ревизоре», предложил, по совету Щепкина, лично прочесть главные сцены этой комедии Шумскому, Самарину и другим артистам.