Кроме прекрасной широкой дороги, которую он пробил и выровнял трудами своих солдат, он с их же помощью развел на берегу Карасу обширный английский сад и посреди его выстроил изящнейший дворец. Здесь уже не Армида чаровала Ринальда; напротив русский Ринальд совершал диво для своей Армиды. Когда вечером Екатерина вышла из дворца, чтобы насладиться прохладною тенью, свежестью воды и запахом цветов, между тем как солнце скрывалось за темными долинами, все пригорки на десять верст кругом вспыхнули тремя рядами разноцветных огней. Посреди этого горящего круга возвышалась конусообразная гора, на которой яркими чертами блистал вензель императрицы. Из вершины горы вспыхнул прекрасный фейерверк, завершенный взрывом трехсот тысяч ракет. На следующий день после этого праздника, которого пышность, кажется, расшевелила гордых и равнодушных мусульман, Екатерина, сделав смотр огромного корпуса войск, уехала, в сопровождении обычных своих татарских телохранителей, через горы, в направлении к Судаку. На пути мы проехали через греческое поселение Топли и татарскую деревню Елбузи.

Судак довольно изрядная пристань для судов. Город, в 55 верстах от Карасу-Базара, выстроен на высокой и одинокой скале, близ моря. Скала с трех сторон окружена горами и весьма глубокими пропастями; вид этот понравился мне своим разнообразием и величавостью.

Судацкий виноград почитается лучшим в Крыму; он разросся по долине почти на 12 верст. Плодовитые лозы растут вместе со множеством фруктовых дерев и таким образом составляют естественный сад, который приятно поражает взор, особенно противоположностью своей с окрестными высокими горами, шумящими водопадами и мрачными рощами. Мы продолжали путь по западному берегу Тавриды и прибыли в Старый Крым, в 80-го верстах от Судака и стольких же от Феодосии. Старый Крым, известный с VI века, в XIII стал значительным городом по торговле. Торговля эта упала после нашествия татар; однако же некоторые из их ханов имели здесь свое местопребывание. Греки называли его Каркой, а татары — Эски-Крымом, т.е. старою крепостью. Императрица дала ему наименование Левкополя. Мы проехали по обширной долине, окруженной горами, привлекающими внимание разнообразием своих уступов и извилин. Между ними есть высокая гора, с которой видно Черное и Азовское моря и Сиваш. Мы останавливались недолго и в несколько часов достигли стен или, лучше сказать, развалин несчастной и знаменитой Феодосии.

Она носила это благозвучное имя во времена своего величия. Татары, пораженные ее великолепием, назвали ее Керим-Стамбули, то есть Крымским Константинополем. Со времени ее разрушения ее звали Каффою. Екатерина возвратила ей древнее название, но, вероятно, без намерения возвратить ей прежнее величие. Когда Екатерина сделалась владетельницей Крыма, сохранились только остатки этого знаменитого города. Мы нашли в нем едва 2000 жителей, бродящих среди развалин храмов, дворцов, пышных зданий; здесь царствовало безмолвие разрушения. При взгляде на эту мрачную картину, столь противоположную с волшебными созданиями, доселе поражавшими взоры императрицы, она не могла удержать порывы грусти. Казалось, сама судьба хотела в конце этой торжественной поездки умерить восторг ее грустным видом этих красноречивых свидетелей человеческой превратности и разрушения, которому должны подвергнуться цветущие города и которого не избегнут величайшие государства. Чтобы рассеять впечатление, произведенное этими развалинами и этою пустынею, мы проехали по Керченскому полуострову… Императрица прежде намеревалась обогнуть его по берегу в направлении к северу, чтобы увидеть Арабат, Мариуполь, Таганрог, Черкасск, главный город донских казаков, и наконец Азов. Но осеннее время, вредный береговой климат и важность дел, призывавших ее в столицу, заставили ее переменить это намерение. Итак, Феодосия была пределом нашего огромного путешествия.

Перед отъездом из края этих печальных развалин со мной случилось странное приключение, которое однако я бы не счел нужным рассказывать, если бы оно, по моему мнению, не давало настоящего понятия о стране, в которой господствуют неволя, и вместе с тем не высказывало бы оригинальности Потемкина. Мы уже готовы были к отъезду; императрица уже села в карету, и я, чтобы последовать за нею, быстро спускался по наружной лестнице двора. Вдруг вижу я молодую женщину, в азиатской одежде; ее стан, походка, глаза, лоб, словом, все черты отличались непостижимым сходством с чертами моей жены. Я онемел от удивления; я думал — не во сне ли я; в первые минуты я предположил, что жена моя приехала ко мне из Франции, что от меня это скрыли и вздумали приготовить мне нечаянную встречу. Ведь воображение живо, а я находился в стране чудес. Однако Потемкин, заметив, что я онемел, как статуя, и не отвечаю на его зов, пошел сказать об этом императрице. Молодая женщина удалилась. Короткий сон мой рассеялся; в нескольких словах я рассказал его князю.

«Неужели она до такой степени похожа?» — сказал он мне.

«Похожа до невероятности», — возразил я.

«Так что же, батюшка, — сказал он, смеясь, — эта молодая черкешенка принадлежит человеку, который отдаст ее мне, и только что мы приедем в Петербург, я вам ее подарю».

«Благодарю вас, — сказал я в свою очередь, — я не приму ее и полагаю, что этот порыв чувств покажется неприличным моей жене».

Мы расстались, и я думал, что тем дело и кончится. Но вскоре князь дал мне почувствовать, что мой отказ ему не понравился, и ему показалось, что я чересчур спесив и не хочу принять от него подарка. Я сказал ему, что докажу ему противное и согласен принять все, что ему вздумается мне подарить. Он не позабыл этого и, после взятия Очакова, дал мне калмыцкого мальчика, которого звали Нагуном и у которого была преоригинальная китайская рожица. Я занялся им, несколько времени учил его читать; но перед отъездом моим во Францию графиня Кобенцель, которой он понравился, так усердно стала упрашивать оставить его у нее, что я согласился. Я сохранил изображение этого калмыченка.