Я воспользовался этим случаем, чтобы уверить государыню в искреннем расположении к ней короля, который всегда готов употребить свое влияние на Порту, чтобы быть полезным видам императрицы и содействовать к удовлетворению ее жалоб и сохранению мира между обеими державами. «Теперь, — прибавил я, — головы мусульман возбуждены опасными внушениями английского и прусского министров, завладевших великим визирем, и покуда этот визирь не будет удален, до тех пор успех предложений Булгакова, Шуазеля, и Герберта сомнителен».

«Это правда, — сказала государыня; — но не довольно свергнуть визиря. Рейс-еффенди также дурно расположен к нам, как и он. Они столько потратили, на вооружение войск, что боятся вражды народа, который будет думать, что эти деньги пропали, если мир еще будет длиться; поэтому я нисколько не удивляюсь, если первый курьер привезет мне известие об объявлении войны. Я ее не желаю, однако и не боюсь».

«Точно, ваше величество, — отвечал я, — нельзя наверно предвидеть решение такого правительства, каково турецкое. Но время теперь уже позднее, неудобное; может быть, турецкие министры еще одумаются и убедятся, что глупо тратиться вновь для того только, чтобы оправдать прежние траты. Если бы они, подобно мне, видели войска и флот вашего величества, то не торопились бы воевать с вами».

На другой день я виделся с русскими министрами. Они говорили: «Дивану надо совсем потерять голову для того, чтобы, перейдя от робости к отваге, объявить России войну; вероятно, зима пройдет в переговорах». Чтобы уверить меня в искренности императрицы, они прибавили: «Императрица, решаясь доказать королю и Европе свое намерение поддержать мир, постарается забыть неуместное высокомерие в действиях турок и дерзость, с которою они назначили срок для удовлетворения своих неосновательных жалоб; поэтому Булгакову приказано уступать везде, где только это можно, не роняя достоинства имени императрицы, и принять предложения, сделанные Шуазелем для выгоды турок и удаления затруднений».

Таким-то образом мы в Петербурге хлопотали о средствах отвратить бурю, грозившую нам уже четыре года. Но курьер, прибывший двенадцатого сентября, рассеял наши надежды и известил нас, что гроза уже разразилась, и именно с той стороны, с которой ее менее всего ожидали. Не Россия наступала на Турцию, а Турция напала на Россию. Наущения Англии и Пруссии подействовали. Султан приказал заключить Булгакова в Семибашенный замок и объявил императрице войну.

Узнав об этом происшествии, я отложил свой отъезд и послал курьера к Монморену за новыми инструкциями. Я писал ему следующее: «Дела усложнились более, нежели мы могли ожидать. Пруссия и Англия бросили первую искру огня, который может охватить всю Европу. Как ни нужен мне был отпуск, который я испросил и получил, но я им не воспользуюсь и считаю его недействительным. Я остаюсь при своей должности и буду рад, если король примет этот знак моего усердия».

Из писем Шуазеля и депеш австрийского интернунция к графу Кобенцелю я скоро узнал обстоятельства этой внезапной перемены в действиях дивана. Никогда мир не казался более прочным, чем в это время, и вдруг турки решились объявить войну. Верная своему слову, императрица уполномочила Булгакова последовать указаниям нашего посла; она делала уступку по вопросу о фирмане ахалцихскому паше и довольствовалась обещаниями Турции усмирить закубанских татар. На неправое дело о крымской соли и запорожцах смотрели снисходительно. Правда, что отказались выдать туркам Маврокордато; но зато и не требовали от них выдачи русских пленных. Порта получала вознаграждение за убытки, причиненные ей консулами в Архипелаге, с условием, чтобы она возвратила русские суда, захваченные на ее африканском берегу. Вот чего мы с Кобенцелем успели добиться у императрицы. Курьеры должны были уже везти эти удовлетворительные предложения в Константинополь, Версаль и Вену, когда курьер от Герберта известил нас о насильственном поступке султана с русским министром, вопреки представительству французского посланника и императорского интернунция, которые уговаривали турецкое правительство дождаться ответа из Петербурга.

Вице-канцлер, передавая мне, по приказанию императрицы, это известие, выразил мне ее живейшую признательность за посредничество моего двора в этих обстоятельствах. Императрица выражала надежду, что король оценит, как ее старания сохранить мир, так и готовность, с которой она соглашалась на все меры, предложенные королем для предупреждения разрыва. К сожалению, она принуждена была идти с силою против силы; но, по крайней мере, она успела доказать королю, что наступление сделано не с ее стороны. Граф Безбородко, пригласив меня к обеду, повторил мне те же уверения. Он говорил: «Тогда как мы сообща с вами всячески старались сохранить, мир, министры прусский и английский подрывали наши усилия своими кознями и пугали великого визиря и рейсс-еффенди личными для них опасностями. Они указывали на наш торговый трактат, как на акт оборонительного союза, с вами, на наши вооружения на юге, как на признак скорого нападения. Наконец, они пользовались всеми поводами, чтобы вовлечь турок в войну с нами и вместе с тем, уверяли их в счастливом исходе ее, представляя им в преувеличенном виде затруднительные обстоятельства императора в Брабанте и наш неурожай. Поэтому, к нашему удивлению, только что Булгаков приехал из Севастополя в Константинополь, Порта, вместо того, чтобы продолжать переговоры о спорных пунктах, дерзко потребовала возвращения Крыма, угрожая нашему министру заключением, если в самый короткий срок не получится удовлетворительного ответа. Вы видите, что никогда нападение не было так явно и, несмотря на это, я теперь еще могу уверить вас, что императрица, хотя и обижена, однако, не думает о разрушении Оттоманской империи. Она хочет только удовлетворения за нанесенную обиду; чтобы достигнуть этого она полагается на дружбу короля, и если, благодаря его посредничеству. Порта отвергнет злые советы, возвратит свободу Булгакову и извинится в своем поступке, то государыня согласится возобновить переговоры на тех же основаниях, что предложены были до разрыва».

Не зная намерения короля в случае такого оборота дел, я отвечал только, что передам его величеству предложения, мне сделанные, и уверения в постоянном расположении императрицы к сохранению мира. Я объявил графу, что остаюсь в Петербурге, чтобы дождаться решения моего двора. Я сказал ему, что могу предвидеть, как неприятно будет королю узнать о разрыве, который он так желал предупредить, и что он всегда будет готов употребить свои старания для водворения мира и прекращения войны, которая может сделаться опасною для спокойствия Европы.

Ясно было, что оттоманское правительство, обманутое дурными советами, впало в непонятное заблуждение и подвергало себя без всякой нужды бедствиям, которых могло бы избегнуть. Но надо также согласиться, что Англия и Пруссия никогда бы не успели так далеко увлечь невежественных и высокомерных мусульман, если бы Потемкин не напугал их, а потом не рассердил пышною и бесполезною выставкою военных сил, собранных для обстановки торжественного поезда императрицы, и тем, что предписал Булгакову действовать путем угроз. Впрочем, становилось ясно, что Англия, узнав о расстройстве наших домашних дел, сочла время удобным, чтобы унизить нас и восстановить свое влияние в Европе. Поэтому она везде старалась противопоставить нам препятствия и врагов. Она уверена была в победе в том случае, если наши плохие финансы поселят в нас робость, или если мы примем участие во всеобщей войне и тем увеличим свои бедствия. С этою целью, успев привлечь на свою сторону нового прусского короля, она поставила нас в затруднительное положение или разойтись с Портою, если мы ее не поддержим, или разорвать нашу связь с Россиею, если мы будем продолжать покровительствовать туркам. В то же время, по голландским делам, она нас ставила в необходимость или сопротивляться Пруссии, за которую стояла, или оставить Голландию в ее власти. Наконец, она навлекала на нас неприязнь императора мыслью, что мы перестанем девствовать с ним заодно в то время, когда кабинеты лондонский и берлинский сильно заподозрены были в возбуждении смут в Брабанте. Наше положение становилось критическим. Пора было нашему двору сделать решительный шаг. Действия энергические и определенные, вероятно, обезоружили бы наших врагов, успокоили бы Голландию, удержали бы Пруссию, угомонили бы Порту и направили бы за пределы государства то беспокойное движение умов, которое волновало тогда Францию и стремилось найти себе исход вне государства или произвести взрыв внутри его. Тогда легко было заключить четвертной союз между нами, Испаниею и двумя императорскими дворами; интересы их клонились к этому. Мысль об этом пришла на ум королю, равно как моему отцу и де-Кастри, но эти министры не удержались на своих местах. Влияние нового министра, архиепископа тулузского[99], повело наше правительство к узкому взгляду на дело и ограничило нашу политику интригами….