Вот как прошел день: в шесть часов я отправился в сенат и назначил правителями государства графов Дибена и Розена. Графу Дибену поручены, покуда, иностранные дела, за отсутствием Оксенштирна. Потом я отдал им мои инструкции. Я сказал им несколько слов, и сенат выразил мне свою благодарность. Сенаторы встали и поцеловали мою руку. Между тем, мой церемониймейстер, г-н Бедуар (Badoire), отправился к русскому посланнику, который был предупрежден о его посещении запискою Оксенштирна, но не знал о причине посещения и полагал, что цель его, вероятно, назначить час аудиенции, которую он желал получить, чтобы вручить мне письма с известиями о рождении дочери великой княгини. Бедуар объявил ему, что я очень оскорблен выражениями его министерской ноты, представленной им в прошлую середу, и в которой он меня как бы отчуждает от государства; но что так как я не полагаю, чтобы императрица могла внушить мне этот образ выражений, то и приписываю его одному ему, тем более, что тон этот согласен вообще с поступками посланника в продолжении зимы; что с этой минуты я не признаю его более посланником и приказываю ему выехать из Стокгольма через восемь дней; что я велел приготовить корабль, на котором его перевезут в Петербург, и что на ноту, которую он мне представил, я буду отвечать через моего министра в Петербурге, когда приму начальство над моим войском. Рубикон перейден. Я объявил сенату это решение и всем девяти иностранным министрам была об этом разослана подробная нота. После заседания я вошел в залу, где собраны были кавалеры и командоры всех орденов; я сделал распоряжение о ведении дел каждого ордена в моем отсутствии… После того я объявил, что учреждаю новую степень ордена Меча, которая будет раздаваться только в военное время и в случае войны в самой Швеции. Статут его будет издан. Вместе с тем я объявил, что я и братья мои наденем этот знак воинской доблести только тогда, когда заслужим его по приговору армии. Из капитула я возвратился к себе и передал совету на хранение коронные и мои бриллианты. Вечером, в девять было у меня собрание. Все лица, имеющие вход в белый зал, были представлены мною королеве. После того я обошел общество и простился со всеми дамами. Тогда двери открылись, и мы вышли в галерею, где было обыкновенное собрание; после того я вышел в сопровождении оруженосцев, пажей, двора и сената, ведя королеву за правую руку, между тем, как с другой стороны шел принц Остроготский; жена его шла с моим сыном; прочие дамы со всем двором шли без порядка между двух рядов многочисленной публики из разных сословий и лет. Таким образом мы спустились на берег, где нас ожидала шлюпка. Королева остановилась на площадке лестницы, и я поцеловал ее, сына и невестку: эта минута была тяжела для меня. Я раскланялся со всеми дамами и, взяв брата под руку, спустился по лестнице, на которой стояли сенаторы: председатель на верхней ступени и прочие за ним; они подошли к руке моей. Потом я вступил на шлюпку, с братом, тремя капитанами гвардии, тремя старшими камергерами, старшим шталмейстером, полковником гвардии и маленьким Вреде, и отъехал от берега при всеобщих кликах народа; когда они раздались, я остановил шлюпку и отвечал троекратным: ура!

Таким образом я проехал гавань до Амфиона, который стоял у Корабельнаго острова. Я дал сигнал к отъезду; но так как было очень тихо, и цепь двадцати восьми галер была длинная, то я оставался на месте, покуда они проходили, ожидая вместе с тем мою сестру, которая спешила ко мне. По случаю штиля, я простоял до пяти часов утра, когда приехала сестра. Таким образом я имел удовольствие ее видеть.

Другое письмо от того-же к тому-же.

5 августа 1788, из Гусуллы.

Не буду говорить вам о моем горе и отчаянии; вы их разделяете со мною. Пусть слабодушные жалуются: другие скрывают горести в глубине души и ищут средств ободриться. Я еще не нахожу способов к отвращению зла и прекращению войны; но найду их для поддержки нашей славы. Когда заготовлены будут магазины в Ангеле, надо будет идти к Вильманстранду с остатком верного войска, сразиться и победить генерала Михельсона. Если мы будем разбиты, все кончено; но за нами останется слава храбрых воинов. Если же я буду победителем, то могу предложить мир и явиться без стыда в Швецию. Сегодня, в три часа пополудни, мы вступаем в Сумму и ожидаем вас. Там мы остановимся, если будет нужно, чтобы не расставаться с вами, и потом расположимся под Югфортом и Кюменгардом. Сдерживайте ваше усердие, милый друг; подумайте, что надо с достоинством переносить неудачи и с умеренностью пользоваться счастием. Служа с преданностью мне и отечеству, вы не можете без сожаления смотреть на наше положение; но, как частный человек, вы должны быть довольны, что вы одни во всей армии имели успех, устояли на своем месте и нанесли вред неприятелю. Прощайте; надеюсь увидеть вас сегодня вечером. Мне легче, когда я излил свое горе в преданное сердце; милосердое небо дало мне эту возможность: оно разит, но порою и утешает.

Таким образом я передал все, что в моем положении мог узнать о неожиданной войне, так самонадеянно начатой шведским королем. Но из уважения к знаменитому монарху и по беспристрастию, которому не хочу изменить, я, при воспоминании об отважности Густава, внушенной ему рыцарским характером и жаждой славы, не должен изобразить его только таким, каким его описывали мне враги его. Немного нужно слов, чтобы оправдать короля, который, оправившись после первых ударов, твердостью духа поборол неудачи, козни и возмущение, спас свою славу, ободрил унывавших, восстановил преданность к себе, храбро сражался, заслужил похвалы среди невзгод и честным миром окончил войну, неблагоразумно начатую. Густав III в наше время играл такую важную роль в Европе, что после упреков, высказанных врагами, не мог не заслужить справедливых похвал за свой ум, великодушие, любовь к отечеству и многие достоинства, которыми он привязал к Себе почетнейших людей Швеции. Как автор записок, а не историк, я не буду распространяться и постараюсь только повить его таким, каким мне изобразили его друг и любимец его барон Армфельд и г. Ернштром, один из его генералов, который по смерти короля сохранил любовь к нему.

Нельзя говорить о нем, не сказав ни слова о его отечестве, которое он обожал, и о некоторых героях Швеции, по следам которых он хотел идти с увлечением, мешавшим ему рассудить, что он был поставлен в другие времена и обстоятельства. При своей пылкости он забыл умный совет, данный ему Фридрихом II. Великий герой, поздравляя его с успехом переворота, утвердившим власть его, писал к нему: «Пользуйтесь вашим успехом. Заботьтесь о восстановлении мира и порядка в вашем отечестве. Но не забудьте, что теперь, когда существует три или четыре большие державы, которые могут выставить по триста и четыреста тысяч войска, шведский король уже не может иметь притязаний на славу, побед и завоеваний». Если бы Густав его послушался, то, управляя страною, отчасти покрытою песками и снегом и имеющею только два с половиною миллиона жителей, он не отважился бы дерзко напасть на империю в тридцать миллионов жителей и пятьсот тысяч войска. Но шведский король, отвращая взор свой от окружавшей его действительности, обращал его к ликам Густава Вазы и Густава Адольфа. В особенности последний служил ему образцом: он с восторгом вспоминал славные победы этого героя, который завоевателем прошел Германию с 15 000 шведов и мечем доказал императору Фердинанду, что великий человек пользуется обстоятельствами, устраняет препятствия и побеждает силу. Фердинанд осмелился произнести на счет Густава Адольфа дерзкое слово: «Этот снежный король скоро растает, потому что осмелился мериться с Юпитером Европы». Лишние и смешные слова! снежный король потряс до оснований престол Германского Юпитера. Густав III, одушевленный этим примером, забывал великие перемены, происшедшие в духе его народа после деспотического правления Карла XI, после утомления, в которое приведена была Швеция безумной воинственностью Карла XII, и лишений, которые она потерпела от честолюбия и самовластия этого монарха. Густав III даже не обратил внимания на те затруднения, через которые должен был перешагнуть, чтобы утвердить свою власть, совершенно ослабленную честолюбивой аристократиею.

Известно, что после 1720 года, когда представители государственных сословий захватили в свои руки правление государством, власть королевская ослабела, и король должен был подписывать все распоряжения сейма и его председателя, будучи в зависимости от них. Таким образом царствовали: Ульрика-Элеонора, ее муж Фридрих Гессенский и избранный их наследником Адольф-Фридрих, принц Гольштинский, отец Густава III. Правда, что будучи еще ребенком, только что выйдя из пеленок, Густав подавал блистательные надежды приверженцам падшей монархической власти. Он был семи лет, когда один шведский генерал сказал ему в шутку, что он будет другим Густавом-Адольфом. Ребенок отвечал на это: «То, что вы теперь говорите как лесть, когда-нибудь, пожалуй, будет правдою!» Его юное воображение было полно чертами из истории обоих Густавов, Христины, Карла XII, битвами с немцами, русскими, поляками, сражениями под Люденом, Нарвою и Полтавою. Покуда он рос, волнуемый мечтами о славе, в сеймах господствовали смуты, и Швеция разделилась на две партии: шапок и шляп. Первая хотела купить мир подчинением и согласием с Россиею; вторая хотела прежней славы и независимости, хотела при содействии Франции завладеть снова Ливониею и Финляндиею. Шапки были усердные приверженцы республиканской аристократии; шляпы втайне желали восстановления королевской власти. Тогда-то, однажды, молодой Густав со вздохом высказался в следующих словах об отце своем: «Король стал в государстве куклою, на которую только в торжественные дни надевают регалии». Смуты в сейме увеличивались. Обе партии попеременно захватывали власть. Старый король, выведенный наконец из терпения беспрестанными унижениями, отрекся от престола, а сейм, не успев заставить его утвердить некоторые из своих постановлений, решился принять это отречение и чтобы сделать его сопротивление бесполезным, утверждал законы вместо подписи короля приложением его печати. Молодой Густав, в негодовании, взял из государственного совета печать и передал ее отцу. Не имея терпения долее переносить это унижение, он с братом поехал путешествовать. Оба они были в Париже в 1771 году, когда узнали о смерти отца. Густав отправился в Стокгольм и созвал сейм.

Молодой король доказал в это время, что он был достоин сана, который носил. Соображаясь с обстоятельствами, он обнаружил ловкость благоразумного человека, доброту популярного монарха, взгляд глубокого политика и решительность молодого воина. Прежде всего он старался казаться равнодушным к власти, отнятой у престола аристократиею, и в тоже время старался всевозможными средствами привлечь к себе любовь народа. Он в этом успел, так что однажды один из отважных и простодушных крестьян из Далекарлии сказал ему: «Уезжаю довольный тобою и расскажу своим, что я видел: в тебе они найдут доброго отца. А если когда нибудь тебе будет нужда до нас, твоих детей, то обитатели трех долин соберутся к тебе при первом призыве». Со скрытым удовольствием Густав замечал в сейме разномыслие дворянских представителей с прочими. Дворяне, высокомерно желая захватить все высшие должности, возбудили всеобщее неудовольствие. Король скрывал свое восхищение и потихоньку умножал число своих приверженцев. Собрав полтораста молодых офицеров под командою Спренгпортена и под предлогом формирования военной школы, он подготовил себе помощь на случай нужды. Несколько времени спустя, задержав подвоз хлеба, он произвел искусственный голод и возбудил неудовольствие в народе. Между тем собрался новый сейм. Он был составлен из противников его, приверженцев Англии и России, скрепивших связи Швеции с этими державами. Нужно было действовать: приходилось или подчиниться такому сейму, или победить его. Отвращая внимание своих противников от удара, им грозившего, Густав произвел нарочно возмущение в Финляндии и Скании. Между тем Спренгпортен, Геллихиус и многие офицеры, привязанные к королю и его брату, разглашали печатно, что дороговизна хлеба происходит от влияния русских и англичан и от измены сейма. Народ ловил эти слухи. В это время произошло возмущение в Христианштадте. Герцог Зюдерманландский тотчас собрал пять полков и вышел с ними в поход, уверив солдат, что составился заговор, затеянный русскими против жизни короля. Все это движение встревожило сейм. По его распоряжению вооружены были два корпуса, на верность которых можно было положиться. Рудбеку поручено было охранять короля и даже задержать его, если почему либо откроется, что он в сношениях с христианштадтскими бунтовщиками. Густав предвидел это. За ним следили, старались, чтобы он проговорился, но он ничем не обнаружил себя. «Известие, которое вы мне сообщаете, — сказал он Рудбеку, — довольно странно и неправдоподобно». — «И что всего страннее, — сказал тогда граф Риббинг, пристально смотря на короля, — так это то, что офицер, стоявший на карауле у ворот Христианштадта, уверял генерала Рудбека, будто все совершающееся делается по приказанию вашего величества». «Ну, так что же? Он ошибся», — возразил король с холодностью и невозмутимым спокойствием. На другой день Рудбек, войдя к королю без доклада, застал его за рисунком для одной из придворных дам и, уходя, сказал: «Можно наверно сказать, что этот юноша никому на свете не может быть опасен».

Карл, брат его, между тем приближался с своими пятью полками. Испуганный сейм приказывает охранять город и не выпускать короля. Во время этой тревоги Густав, среди блистательного двора, притворяясь беззаботным и легкомысленным, казалось, только и думал, что об удовольствиях; но, между тем, он дал потихоньку знать своим друзьям, что пришло время действовать. Совет хотел принудить его показать письма его брата; он отказался исполнить его требование. Несколько членов хотели его арестовать; тогда король вдруг уходит, садится на лошадь, едет к арсеналу, в котором уже дожидались его агенты, возвращается во дворец, где стояла гвардия, сзывает офицеров и с жаром представляет им народную беду и цепи, скованные золотом иноземцев. «Клянусь вам, говорит он, — что я более всякого шведа ненавижу самовластие. Принужденный защищать мою независимость и свободу отечества от дерзких вельмож, я вас спрашиваю: хотите ли вы присягнуть мне с тою верностью, какою всегда отличался шведский народ при Густаве-Вазе и Густаве-Адольфе? Если вы согласны, я охотно подвергну жизнь мою опасности для блага отечества и вашего». Все, кроме трех, присягнули. В эту минуту комендант войска, охранявшего сейм, хочет говорить с королем. «Пусть он идет в совет, там я с ним объяснюсь». Тогда Густав повязывает руку белым платком; это был условный знак. Офицеры гвардии и артиллерии следуют его примеру. Не теряя времени, он ставит караул к государственному совету и отправляется к собранному войску, чтобы держать речь солдатам. Это была решительная, критическая минута. Собравшись с духом, он проехал по рядам, убеждал, увлекал, воспламенял их преданность, так что все поклялась идти за ним и защищать его. Один только голос отказа нарушил их согласные клики.