— Ну вот, опять на нашего разведчика хандра нашла, — говорили между собой бойцы.
А Кушев встанет утром, развернет плащ-палатку, посмотрит, сколько дырок в ней пули сделали, и молчит. То ли думает о чем-то, то ли грустит над тем, как не погиб чуть-чуть, — не поймешь его.
Осень уж к концу подходила, листья с деревьев опали, и по утрам лужицы подмораживать стало. Наконец снег выпал, да такой глубокий, что без лыж и шагу не сделаешь. Повеселел Кушев. Приходит к командиру и заявляет:
— Прошу, как сказать, разрешить по первопутку на охоту сбегать.
Командир рассердился:
— Мил человек, ты совсем с ума спятил! Бои кругом, а он зайчишками баловаться надумал.
— Не за зайцами я на охоту собираюсь, — насупившись отвечал Кушев, — а за немцами.
Ничего не сказал на это командир, только рукой махнул. Знал он, если задумает что Кушев, обязательно сделает, настоит на своем. Потому что упрям, ой как упрям! Приходилось досадовать часто командиру на упрямство это. Но тут командир только крикнул вдогонку Кушеву:
— Смотри, охотничек, чтобы голову там тебе не снесли!
Отправился Кушев, шагает по полянке и не узнает леса. Как все изменилось вокруг с первым снегом! Где могучие корневища дубов, закутанные в теплые одеяла из мха? Где гладкие, как отполированные пни, на которых любил сиживать разведчик с трубкой в зубах? Не видно зарослей орешника, — в их тени не раз отдыхал разведчик. Исчезли и бесчисленные тропки, которые он так старательно запоминал и безошибочно разбирался в них даже в самые темные ночи. Сама просека кажется узкой, а деревья, занесенные снегом до самых веток, какими-то низкими-низкими. Нет, не узнать леса!