Как только настало утро, Поля принесли на носилках. Он пришел в чувство, но не мог выговорить ни слова. Свидание его с матерью и госпожой де-ла-Тур, которого я сперва опасался, привело к лучшим результатам, чем все мои прежние заботы. Луч утешения показался на лицах обеих несчастных матерей. Обе они сели возле него, обнимали и целовали его. И слезы их, до сих пор сдерживаемые избытком скорби, впервые полились. Вскоре Поль заплакал вместе с ними. После того как эти трое существ нашли таким образом облегчение горю, продолжительное забытье последовало за судорожным проявлением скорби и принесло им летаргическое спокойствие, похожее действительно на смерть.

Господин де-ла-Бурдоннэ тайно прислал предупредить меня, что тело Виргинии, по его распоряжению, было перенесено в город и что оттуда его перенесут в церковь Апельсинов. Я тотчас же спустился в Порт Людовика, где нашел поселенцев со всех участков, собравшихся для того, чтобы присутствовать при ее погребении, как будто остров потерял в ней все, что было у него самого дорогого. В гавани корабли скрестили реи, спустили флаги и стреляли из пушек через долгие промежутки. Гренадеры открывали похоронное шествие. Они несли ружья опущенными, их барабаны, обтянутые длинным крепом, издавали мрачные звуки, и печаль отражалась на лицах этих воинов, столько раз спокойно встречавших лицом к лицу смерть в бою. Восемь молодых девушек из лучших семейств острова, одетые в беглое, с пальмовыми ветвями в руках, несли тело добродетельной своей подруги, усыпанное цветами. За ними следовал хор маленьких детей, распевая гимны. Далее — все наиболее влиятельные жители острова и власти, позади которых шествовал губернатор, сопровождаемый толпой народа. Так распорядились власти, дабы воздать почесть добродетели Виргинии. Но когда тело ее поровнялось с подножием этой горы, при виде тех самых хижин, чьим счастием была она так долго и которые наполнила отчаянием ее смерть, вся торжественность погребального шествия нарушилась, гимны и пение прекратились, и по всей равнине слышны были лишь вздохи и рыдания. Из соседних селений сбежались тогда молодые девушки, чтобы коснуться гроба платками, чётками, венками цветов, призывая ее, как святую. Матери просили себе у бога такую же дочь, юноши — такую же верную возлюбленную, бедняки — такого же нежного друга, рабы — такую же добрую госпожу. Когда тело прибыло на место погребения, мадагаскарские негритянки и мозамбикские кафры расставили вокруг него корзины с фруктами и повесили куски материй на соседние деревья, следуя обычаю своей родины; индианки из Бенгалии и с Малабарского берега принесли клетки, переполненные птицами, которым они возвращали свободу над ее телом. Так утрата милого создания роднит все народы. И сколь велика власть несчастной добродетели, если она соединяет все верования вокруг своей могилы!

Пришлось поставить стражу у вырытой могилы и отстранить от нее нескольких дочерей бедных поселенцев, которые во что бы то ни стало хотели броситься туда, говоря, что им нечего более надеяться на утешение в этом мире и что им остается только умереть вместе с той, которая была их единственной благодетельницей.

Ее похоронили близ церкви Апельсинов, с западной ее стороны, у подножия группы бамбуков, где она, отправляясь с матерью и Маргаритой к обедне, любила отдыхать, сидя рядом с тем, кого именовала она тогда братом.

Возвращаясь с этого печального торжества, господин де-ла-Бурдоннэ поднялся сюда в сопровождении части своей многочисленной свиты. Он предложил госпоже де-ла-Тур и ее подруге всю помощь, какая лишь зависела от него. В нескольких словах, но с негодованием высказался он об ее жестокосердной тетке и, приблизившись к Полю, сказал ему то, чем думал утешить его: «Я желал, — сказал он, — вашего счастия и счастия вашей семьи. Бог мне свидетель в этом. Друг мой, надо ехать во Францию, я определю вас там на службу. Пока вы будете отсутствовать, я буду заботиться о матери вашей, как о своей». В то же время он протянул ему руку, но Поль отдернул свою и отвернулся, дабы не видеть его. Я же оставался в жилище несчастных моих приятельниц, чтобы заботиться о них и о Поле, насколько у меня хватало сил.

По прошествии трех недель Поль мог уже ходить; но печаль его, казалось, увеличивалась по мере того, как возвращались его телесные силы. Он был равнодушен ко всему; взор его потускнел, и он ничего не отвечал на вопросы, с которыми к нему обращались. Госпожа де-ла-Тур, которая была при смерти, часто говорила ему: «Сын мой, пока я буду видеть вас, мне будет казаться, что я вижу мою дорогую Виргинию». При имени Виргинии он вздрагивал и отходил от нее, несмотря на увещевания матери, которая звала его к своей подруге. Он уходил один в сад и сидел под кокосам Виргинии, устремив взор на источник.

Губернаторский доктор, который ухаживал с большой заботливостью за ним и за обеими дамами, сказал нам, что вывести его из мрачного уныния можно лишь предоставив ему делать все, что ему нравится, ни в чем ему не противореча; это было единственным средством победить молчание, в котором он упорствовал. Я решил следовать его совету. Как только Поль почувствовал, что силы его немного восстановились, то первое, что он сделал, был уход из дома. Так как я не терял его из виду, то отправился следом за ним. Я сказал Домингу, чтобы он взял провизию и сопровождал нас. По мере того как молодой человек спускался с этой горы, бодрость и силы его, казалось, возрождались. Сперва он направился по дороге Апельсинов, и, когда очутился у церкви, в бамбуковой аллее, он пошел прямо туда, где увидел свежую могилу. Там он опустился на колени и, подняв глаза к небу, долго молился. Поступок его показался мне хорошим предзнаменованием того, что сознание возвращается к нему, так как это выражение веры в высшее существо показывало, что душа его начинает обретать естественное состояние. Я и Доминг встали вслед за ним на колени и молились вместе. Затем он поднялся и пошел к северной части острова, не обращая на нас особенного внимания. Так как я знал, что ему не только неизвестно место, где было погребено тело Виргинии, но даже и то, было ли оно извлечено из моря, то я спросил его, почему молился он у подножия этих бамбуков. Он ответил мне: «Мы так часто бывали здесь!»

Он продолжал путь до опушки леса, где нас застала ночь. Там своим примером я побудил его принять немного пищи; затем мы уснули на траве под деревом. Я рассчитывал, что на другой день он решится вернуться назад. И точно, некоторое время он смотрел на лежащую в долине церковь Апельсинов, на ведущие к ней бамбуковые аллеи, сделал несколько движений, как бы для того, чтобы возвратиться туда, но вдруг пошел в лес, держа все время путь на север. Я понял его намерение и тщетно старался удержать его. Около полудня мы прибыли на участок Золотого Песка. Он стремительно спустился к берегу моря, к тому месту, против которого погиб «Сен-Жеран». При виде Янтарного острова и пролива, гладкого как зеркало, он воскликнул: «Виргиния! О дорогая моя Виргиния!» и тотчас же упал в обморок. Мы с Домингом отнесли его в лес, где с большим трудом привели в чувство. Едва он пришел в себя, как захотел вернуться на берег моря; но так как мы упросили его не растравлять своего и нашего горя столь жестокими воспоминаниями, он пошел в другую сторону.

Так в течение недели посетил он все места, где бывал с подругой детства. Он прошел по тропинке, по которой она ходила просить прощения невольнице с Черной Реки; затем он увидел вновь берега речки Трех Грудей, где она сидела, не будучи в силах идти далее, и ту часть леса, где они заблудились. Все места, которые напоминали ему тревоги, игры, досуги, благодеяния его возлюбленной, — речку Длинной Горы, мой маленький домик, соседний водопад, дынное дерево, посаженное ею, полянки, где она любила бегать, перекрестки в лесу, где она бывало пела, — все исторгало у него слезы, и то самое эхо, которое столько раз отзывалось на крики их общей радости, теперь повторяло лишь эти скорбные слова: «Виргиния! О дорогая моя Виргиния!»

От этой дикой и бродячей жизни глаза его ввалились, лицо пожелтело, а здоровье все более и более ухудшалось. Так как я убежден, что чувство горя лишь увеличивается от воспоминаний о радостях и что страсти растут в уединении, я решился удалить моего несчастного друга от тех мест, которые вызывали воспоминания о потере, и отвести его на какую-нибудь часть острова, где он мог бы больше рассеяться. С этой целью я привел его на заселенные возвышенности участка Вильямс, где он никогда не бывал. Земледелие и торговля придавали много оживления и разнообразия этой части острова. Здесь были артели плотников, которые тесали бревна; другие артели распиливали их на доски; повозки двигались взад и вперед по дорогам; большие стада быков и лошадей паслись на обширных пастбищах, и вся местность была усеяна селениями. Возвышенное положение местности позволяло во многих местах возделывать различные породы европейских растений. Там и тут виднелись на равнине сжатые поля, ковры земляники по лесным просекам и изгороди из розовых кустов вдоль дорог. Свежесть воздуха, возбуждая нервы, была здорова для белых. С этих возвышенностей, расположенных посреди острова и окруженных большими лесами, не было видно ни моря, ни Порта Людовика, ни церкви Апельсинов, ничего того, что могло бы напомнить Полю о Виргинии. Даже горы, которые разветвляются на несколько отрогов возле Порта Людовика, представляют со стороны равнины Вильямса лишь широкий отрог, прямой и отвесный, на котором высится несколько пирамидальных утесов, собирающих вокруг себя тучи.