Хилон вмиг догадался, что за словами Виниция стоит уговор с христианами и он желает, чтобы ему поверили. О том же сказало греку и выражение лица молодого патриция. Не выказав ни сомнения, ни удивления, Хилон возвел глаза к потолку и воскликнул:
— Он был отъявленный негодяй! А ведь я предупреждал тебя, господин, чтобы ты не доверял ему. Мои наставления отскакивали от его башки, как горох от стенки. Да, во всем Гадесе не сыщется для него достойной кары. Кто не может быть честным, тот в известной степени вынужден быть негодяем, а кому же труднее стать честным, как не негодяю? Но чтобы напасть на своего благодетеля и столь великодушного господина… О боги!
Тут он вдруг вспомнил, что по дороге представился Урсу как христианин, и замолк.
— Не будь при мне кинжала, он бы меня убил.
— Благословляю ту минуту, когда посоветовал тебе взять хотя бы кинжал.
Но Виниций, устремив на грека испытующий взгляд, спросил:
— Что ты сегодня делал?
— Я-то? Разве я не сказал тебе, господин, что я давал обеты во твое здравие?
— И ничего больше?
— И как раз собирался проведать тебя, когда пришел этот добрый человек и сказал, что ты меня зовешь.