— Дорогу благородному августианину! — кричали скороходы.
Однако улица была настолько забита, что носилкам пришлось на минуту остановиться. Тогда августиан нетерпеливо опустил свиток и, высунув голову наружу, крикнул:
— Разогнать этих бездельников! Живей!
Но вдруг, заметив Виниция, втянул голову в плечи и поспешно поднес свиток папируса к глазам.
Виниций же провел рукою по лбу, полагая, что еще грезит.
В носилках сидел Хилон.
Скороходы тем временем расчистили путь, и египтяне собрались было тронуться вперед, как вдруг молодой трибун, в одно мгновенье уразумев многое, чего не понимал прежде, — подошел к носилкам.
— Привет тебе, Хилон! — сказал он.
— Юноша, — с достоинством и надменностью отвечал грек, силясь придать своему лицу выражение спокойствия, которого не было в его душе, — приветствую тебя, но ты меня не задерживай, ибо я тороплюсь к моему другу, благородному Тигеллину.
Но Виниций, ухватясь за перекладину носилок, нагнулся к нему и, пристально глядя ему в глаза, тихо спросил: