И сидели они, словно погружённые в задумчивость. Может быть наименее неспокойною была сама Антея. Лёжа в открытых носилках, с головою покоящеюся на пурпурной подушке, она с наслаждением вдыхала свежие испарения, которые ветерок приносил с запада, со стороны моря. Но около полудня и этот ветерок утих. Жара становилась всё сильнее. Пригретые солнцем кусты нарда начали испускать тяжёлое благоухание. Над группами анемонов порхали пёстрые мотыльки. Маленькие ящерицы, привыкшие и к этим носилкам, и к этим людям, безбоязненно выползали из расщелин, впрочем ни на минуту не покидая своей бдительности. Весь мир успокоился и отдыхал под влиянием света и тепла, под безоблачным кровом лазурного неба.
Тимон и Цинна, казалось, также тонули в безбрежно разлитом спокойствии. Больная смежила очи, как будто её осенил лёгкий сон, и молчание не нарушало ничто, за исключением тяжёлого вздоха, который от времени до времени вырывался из её груди.
А в это время Цинна заметил, что его тень утратила свою продолговатую форму и отвесно падает к его ногам.
Был полдень.
Вдруг Антея открыла глаза и промолвила каким-то странным голосом:
— Кай, дай мне руку!
Он вскочил и вся кровь его заледенела: приближалась минута страшных видений.
— Видишь ли ты, — продолжала Антея, — какой свет собирается там и скопляется в воздухе, как он дрожит, переливается и идёт ко мне?..
— Антея, не смотри туда! — крикнул Цинна.
Но, — о, чудо! — на лице её не было выражения ужаса. Раскрылись её уста, глаза смотрели ещё шире и какая-то безмерная радость начала озарять её лицо.