— Не скажу!.. Ей-ей, не скажу!..
— Сделайте мне это удовольствие.
— Хоть бы вы меня убили, не скажу!
— Но когда я прошу вас так усильно?..
— Все равно, сударыня! Скорее умру на месте, чем соглашусь удовлетворить ваше любопытство.
— Заклинаю вас, не мучьте меня! Я умру, если не узнаю этой тайны.
— Умирайте; не скажу — хотя это очень, очень любопытно!
— Ах, какие вы жестокие!.. Итак, я отношусь с просьбою не к вам, но к вежливости благородно воспитанного мужчины. Надеюсь, что после этого воззвания вы не откажете даме в ее... — сказала она приятным голосом, который внезапно пресекла, чтобы, как будто ненарочно, откинуть вуаль, чтоб обнаружить моим взорам свежее, молодое, небесное лицо, озаренное лучами пламенной души и блистательною игрою радужной улыбки, сияющее ими подобно хрустальной люстре с ярким огненным венцом, из которого сыплются крупные капли света на прозрачные цепи и сквозь их алмазную сетку освещают веселье любви и счастия. Я потерял ум и глаза и в расстройстве, недоумении, в одно и то же время, произнес два совсем различные восклицания — одно мысленно, раздавшееся в целом пространстве моей души: «Ах, какая красавица!.. Такой прелестной женщины не видал я никогда в жизни!..», — другое словесно, которое ударилось в тимпан[129] ее беленького, прозрачного уха и потрясло ее как бы электрическою искрою: «Мое почтение, синьора баронесса Брамбеус!..»
— Вы меня знаете? — спросила изумленная дама, услышав свое имя.
— Как не знать! — воскликнул я. — Я, кажется, имел счастие быть коротко знакомым с вами.