И отворачивается.
Но она продолжает царапаться и кричать. Он опять оборачивается, опять глядит ей не в глаза, а в кричащий рот, и вдруг неподвижные складки расползаются ото рта и носа, и живой, настоящий смех обнажает зубы и десны.
Бегут дома, искрится снег; плавают поверх улицы в синем морозе крупные звезды.
Это так нелепо, бессмысленно, дико, что у нее все пересеклось: перестала кричать и отвалилась, забыв сунуть руки в рукава, и они стынут. Внутри все побелело, оледенело, стало хрупким и звонким, и она боялась пошевельнуться.
Где-то в стороне от этого застывшего напряжения плыли мысли.
Во сне всегда нелепости.
А если сон, так чего же бояться?
Так ведь это не сон: она видит дома, лошадь, фонари, снег скрипит и мелькает…
И во сне бывают дома, лошади, фонари, снег скрипит и мелькает…
Да, но теперь она думает и рассуждает: сон это или не сон.