Проспится Алексей Иваныч, зевнет и скажет:
— Грунь, а, Грунь!
— Я тут, Алексей Иваныч, — еле ворочая губами, отзовется Груня, стоя на одной ноге.
— Будет тебе стоять-то, иди — може, куда надо.
Груня, с трудом ступая отекшими ногами, начинает убирать тупичок.
А Алексей Иваныч выйдет в жилетке и выпущенной рубахе и похаживает по кухне. Он — красавец: черные кудрявые волосы, никогда не чесанные и от этого особенно красивые, цыганское лицо, и, когда говорит, из-под усов сверкают белые, как кипень, зубы.
Он ласков и обходителен.
— И как вы только понимаете насчет кушаньев, Марфа Ивановна.
— Неча заговаривать зубы-то. Груньку меньше б тиранил. Что она, собака тебе?
— Да кто ее тиранит, господи ты боже мой! — искренно изумляется Алексей Иваныч. — Живем мы с ней, как муж и жена, и все честно и благородно. Грунь, али ты недовольна на меня?