Голос доносится с темного носа, в одно время печально и деловито, слабо проникая сквозь ухарские звуки музыки, и темные силуэты медленно проходят вдоль бортов, с напряжением упираясь в чернеющие уходящие в воду шесты.
— …Жги!.. говори!..
Работник и работница, улучив минутку, присаживаются в темноте за ящиками со скобяным товаром. Пахнет керосином, дегтем, смолой, свежеобделанным деревом, мукой, которая в мешках смутно белеет горой. Отирают пот со лба, и с отвращением слышится голос:
— Будь он проклят!.. Господи, и когда издохнет… и когда это кончится…
— Ну… цыц… чтоб услыхал…
— Надоел и ты мне, будь ты проклят трижды!..
— Ох, проломлю я те башку…
И злобно ползет шепот.
А старик похаживает, и волочатся ноги, и трясется борода.
— Ну, ну… веселей… ай… ну, что заснули… мертвые…