Гурьбой ввалились к начальнику отряда.
Селиванов, волнуясь от счастья, от пережитого, рассказывал о походе, о боях с грузинами, с казаками, не успевая всего рассказывать, что просилось, перескакивая с одного на другое:
— …Матери… дети в оврагах… повозки по ущельям… патроны до одного… голыми руками…
И вдруг осекся: начальник, забрав длинные усы и щетинистый подбородок в ладонь, сидел сгорбившись, не прерывая и не спуская с него чужих глаз.
Командный состав, все молодые, загорелые, кто стоял, кто сидел, без улыбки, с каменными лицами, чуждо слушали.
Селиванов, чувствуя, как наливается шея, затылок, уши, резко оборвал и сказал вдруг охрипшим голосом:
— Вот документы, — и сунул бумаги.
Тот, не глядя, отодвинул к помощнику, который нехотя и предрешенно стал рассматривать. Начальник раздельно сказал, не спуская глаз:
— У нас совершенно противоположные сведения.
— Позвольте, — все лицо и лоб Селиванова налились кровью, — так вы нас… вы нас принима…