Они подошли и сгрудились около повозки. Кожух взобрался на повозку, стащил с головы ошметку соломы и оглядел долгим взглядом и железные шеренги своих, и бесчисленно терявшиеся в степи повозки, и множество печальных безлошадных беженцев, и ряды главных сил. Было в них что-то расшатавшееся. И у него шевельнулось глубоко запрятанное, в чем и сам бы себе не признался, удовлетворение: «Разлагаются…»
Все, сколько их тут ни было, все смотрели на него. Он сказал:
— Товарищи!..
Все знали, о чем здесь будут говорить, но мгновенная искра пронизала смотревших.
— Товарищи, пятьсот верст мы йшлы, голодные, холодные, разутые. Козаки до нас рвались, як скаженнии. Нэ було ни хлеба, ни провьянту, ни фуража. Мерли люди, валились под откосы, падали под вражьими пулями, нэ було патронов, голыми руками…
И, хоть знали это — сами все вынесли, и знали другие по тысячам их рассказов, — слова Кожуха блеснули неиспытанной новизной.
— …дитэй оставляли в ущельях…
И над головами, над всем над громадным морем пронеслось и впилось в сердце, впилось и задрожало:
— Ой, лишенько, диты наши!..
От края до края колыхнулось человеческое море: