Голос сорвался оттуда хриплый грубый, и за рекой нехотя и глухо повторило его.
— А тебе что?.. — лениво и небрежно бросил длинный, таская ложкой молоко.
— Что за люди?! Мать… — И грубая ругань оскорбила насторожившуюся ночную тишину.
Длинный по-медвежьи, неповоротливо поднялся.
— Чего надо?.. Ступай… отчаливай… Неположенного ищешь…
Костер осторожно глянул из-под полуспущенного красневшего века, и на минуту можно было различить над самым обрывом в красноватом отблеске конскую голову и над ней человеческую и рядом еще конскую голову и над ней человеческую. В ту же секунду блеснул длинный огонь, и грянул выстрел, и, негодуя, понеслись по реке, по лесу, будя ночную тишь, рокочущие отголоски, долго перекликаясь и угрюмо замирая.
И уже не было тихой ночи, ни темной реки с дрожащими звездами, ни дремотного шепота, ни обрыва, ни смутной степи, откуда неслись крики перепелов и медвяные запахи скошенных трав. Стояло тяжелое и жестокое в своей бессмысленности.
— Казаки!.. — шептал наборщик, поднявшись. — Прощайте, побегу…
Старик придержал за руку:
— Погодь…