Они сели в кружок, веселые, торопливо дышащие, отирая потные лица, и снова принялись за ужин.
— Ну, этот молодой и крякнуть не поспел, как дедушка его зараз на песок.
— А этот — здоровый, откормился кабан…
— Ишь, а то за шею… ах ты моченая голова!..
Подбросили хворосту, и костер, совсем было задремавший, снова глянул, и снова засуетились по песку тени. Неподвижно лежали связанные казаки, и неподвижно стояли над ними лошади, понурив головы.
— В прошлом году стояли тут на перекате, — заговорил длинный и, отложив ложку и отвернувшись, шумно высморкался, придавив ноздрю пальцем, — так гроза сделалась, н-но и гроза! Мимо шар си-иний пролетел, так и отнесло меня духом сажени на две. И вдарился этот шар в дерево саженях в пятидесяти по берегу, — от дерева лишь пенек остался, ей-богу.
— Прошлое лето грозовое было, в городе два дома спалило.
Бородатый казак понемногу приходил в себя от изумления, от неожиданности всего совершившегося и, сам себе не доверяя и скашивая глаза, оглядывал, что мог, в своем положении. Да, он лежал, туго связанный чумбуром, над ним стояла лошадь, а те преспокойно таскали кислое молоко, белевшее у них в ложках. Рябова не было видно, он лежал у него за спиной.
— Да вы что же это, пропойцы сиволапые, али головы вам своей не жалко, али обтрескались?
— Как не жалко — жалко, — усмехнулся длинный, — потому и связали вас.