— Гляжу я на вас, из России вы… Как-то там теперь?.. И-и, боже мой, хоть бы одним, одним глазком посмотреть…
Слезинка тихонько сползает по щеке.
— Вы давно здесь?
— Четвертый год.
— Что же вы стоите? Садитесь.
— Нет, я постою… Нас презирают на таком положении.
— Вы служите?
— Нет… — она густо краснеет, — господин начальник взяли меня к себе… — И, отвернувшись и глядя в уже чернеющее густо надвигающейся ночью окно, говорит: — Я уголовная… Такое положение… Никуда не денешься.
А самовару все равно, он бурлит, бросает клубы пара или начинает петь тоненько и однотонно. Женщина стоит, темная, печальная, покорная. В комнате светло, уютно. В срубе стреляют бревна — на дворе крепчает мороз.
— Мальчонка у меня остался там, в России… Как забирали, трех годов был… «Мама, мама!..» Лапает ручонками… — Она рассказывает с тихой, сдержанной страстью, с затаенной дрожью. — Румяный, чистое яблоко… Бывало, ночью проснется, лап, лап: «Мамка, ты тут?..» — «Тут, тут…» — прикорнет и опять заснет, только носиком так печально подсвистывает: ти-и, ти-ти…