— А чого ж воно стиной стоить?
— Це придеться лизти через стину.
— А чому, як на берегу стоишь, воно лежить ривно геть до самого краю?
— Хиба ж не чул, як Моисей выводив евреев с египетского рабства, от як мы теперь, море встало стиною, и воны прошли як по суху?
— А нам, мабуть, загородило, не пускае.
— Та це через Гараську, у его новые чоботы, так щоб не размочило.
— Треба попа, вин зараз усе смаракуе.
— Положи его, волосатого, соби в портки…
Размашистей идут под гору ряды, веселей мотаются руки, говор и смех разбегаются по рядам, ниже и ниже спускается колонна, и никто не думает о черном гигантском утюге, что зловеще неподвижен, угрюмо дымит, уродуя голубое лицо бухты, — немецкий броненосец. Вокруг него тоненькими черточками — турецкие миноносцы, и от них тоже черные дымки.
А из-за гребня вываливаются все новые и новые ряды весело шагающих солдат, и всех одинаково поражает густая синяя стена до неба, и голубеют глаза, и возбужденно мотаются руки в размашистом спуске по белому петлистому шоссе.