Одни кинулись к упавшему, другие к вздыбившейся лошади, черные бока которой были липко-красны.
— Та це Охрим! — закричали подбежавшие, бережно расправляя стынущего. На плече и груди кроваво разинулась сеченая рана, а на спине черное запекшееся пятнышко.
А уж по всей толпе, за ветряками и между повозками, по улицам и переулкам бежало непотухающей тревогой:
— Охрима порубалы козаки!..
— Ой, лишенько мени!..
— Якого Охрима?
— Тю, сказывся, не знаешь! Та с Павловской. Понад балкою хата.
Подскакал второй. Лицо, потная рубаха, руки, босые ноги, порты — все было в пятнах крови, — своей или чужой? А глаза круглые. Он спрыгнул с шатающейся лошади и бросился к лежащему, по лицу которого неотвратимо потекла прозрачно восковая желтизна и по глазам ползали мухи.
— Охрим!
Потом быстро стал на четвереньки, приложил ухо к залитой кровью груди и сейчас же поднялся и стоял над ним, опустив голову: