— …бло-ха… ха-ха!.. бло-ха… — чей-то шершавый голос, будто и человеческий и нечеловеческий.
Ребята шагали и хохотали, как резаные.
— А ну, ну, ще! Закруты ще блоху!
Потом ставили по порядку: «Выйду ль я на реченьку…», «Не искушай…», «На земле весь род людской…».
А одна пластинка запела: «Бо-оже, ца-ря храни…»
Кругом загалдели…
— Мать его в куру совсем и с богом!..
— Надень его себе на…!
Пластинку выдрали и кинули на шоссе под бесчисленные шаги идущих.
С этих пор граммофон не знал ни минуты покоя и, хрипя и надрываясь, с ранней зари и до глубокой ночи верещал романсы, песни, оперы. Переходил он по очереди от эскадрона к эскадрону, от роты к роте, и, когда задерживали, дело доходило до драки.