Легли длинные косые тени. Сине затуманились назади горы. Завалилось за край ослабевшее, усталое, подобревшее солнце. Тяжело тянутся повозки, арбы с детьми, с ранеными.
Их останавливают на минуту и говорят:
— Ваши братья… Генеральские дела…
Потом двигаются дальше, и лишь слышен скрип колес. Только ребятишки испуганно шушукаются:
— Мамо, а мертвяки до нас ночью не придут?
Бабы крестятся, сморкаются в подол, вытирают глаза:
— Жалкие вы наши…
Старики смутно идут у повозок. И все становится неугадываемо. Уже нет столбов, а стоят в темноте громады, подпирающие небо. И небо все бесчисленно заиграло, но от этого не стало светлей. И будто горы кругом чернеют, а это, оказывается, косогоры, а горы давно заслонила ночь, и чудится кругом незнаемая, таинственная, смутная равнина, на которой все возможно.
Проносится такой темный женский вскрик, что игравшие звезды все полыхнулись в одну сторону.
— Ай-яй-яй… що воны зробыли з ими!.. Та зверюки… Та скаженнии… Ратуйте, добрии люды… Смотрите на их!..