Головы были повернуты, костры краснели пятнами.
И все услышали: земля вся, в самой утробе своей, тяжело наполнилась конским топотом, и заглушились вздрагивающие далекие орудийные удары.
…А-а-аа!..
Между колесами, оглоблями, кострами заметались голоса, полные обреченности:
— Козаки!.. козаки!.. ко-за-а-ки-и!..
Лошади перестали жевать, навострили уши, отку да-то приставшие собаки забились под повозки.
Никто не бежал, не спасался; все непрерывно смотрели в сгустившиеся сумерки, в которых катилась черная лавина.
Это великое молчание, полное глухого топота, пронзил крик матери. Она схватила ребенка, единственное оставшееся дитя, и, зажав его у груди, кинулась навстречу нарастающей в топоте лавине.
— Сме-ерть!.. сме-ерть!.. сме-ерть идет!..
Как зараза, это полетело, охватывая десятки тысяч людей: