— Не дам. Слово мое свято, сам знаешь.
Он прошелся из угла в угол, и на всей громадной фигуре и на добродушном пред этим лице легло выражение бычьего упорства, — теперь его хоть оглоблей расшибай. Кожух это понимал и сказал адъютанту:
— Пойдемте.
— Одну минутку, — поднялся начальник штаба и, подойдя к Смолокурову, сказал в одно и то же время мягко и веско: — Еремей Алексеич, на станцию-то можно послать, ведь в резерве будут.
А за этим стояло: «Кожуха разобьют, нас вырежут».
— Ну, что ж… да ведь я-то… собственно, ничего не имею… что ж, бери, какие части подошли.
Смолокурова ничем нельзя было сдвинуть, если он на чем-нибудь уперся. Но перед маленьким нажимом со стороны, с которой не ожидал, сразу растерянно сдавался.
Лицо с черной бородой добродушно отмякло. Он хлопнул огромной лапой по плечу приземистого человека:
— Ну, что, братуха, как дела, а? Мы, брат, морское волчье, там мы можем, — самого черта наизнанку вывернем, а на сухопутье, как свинья в апельсинах.
И захохотал, показывая ослепительные зубы под черными усами.