Кожух постоял с опущенной голо дои, потом поднял, оглядел эти тысячи и поломал молчание:
— Так за що ж терпели тысячи, десятки тысяч людей цыи муки? за що?!
Он опять посмотрел на них и вдруг сказал неожиданное:
— За одно: за совитску власть, бо вона одна крестьянам, рабочим, нэма у них билш ничего…
Тогда вырвался из груди неисчислимый вздох, стало нестерпимо, и скупо поползли одинокие слезы по железным лицам, медленно поползли по обветренным лицам встречавших, по стариковским лицам, и засияли слезами дивочьи очи…
— …за крестьянскую и рабочую…
«Так вон оно що! так вот за що мы билысь, падалы, мерлы, погибалы, терялы дитэй!»
Точно широко глаза разинулись, точно в первый раз услышали тайную тайну.
— Та дайте ж, людэ добрии, мени казаты, — кричала, горько сморкаясь, баба Горпина, продираясь к самой повозке, цапаясь за колеса, за грядку, та дайте ж мени…
— Та постой, бабо Горпино, нэхай же батько кончае, нэхай росказуе, а тоди ты!